| АВТОРЫ | 
|
НАЗВАНИЯ | |
ХУДОЖНИКИ | |
ПО ГОДАМ | |
ФАЙЛЫ | |
ОБЗОРЫ | |
А ТАКЖЕ... | |
SaleTur.ru: Горящие туры |
 |
Немного напоминает мечту
Виктор Дмитриевич Пивоваров (р. в 1937-м) — живописец, книжный и станковый график. Первая книжка для детей с его рисунками: И. Пивоварова «Всех угостила» (М.: Малыш, 1964). Среди его лучших работ в детской книге: К.Чуковский «Тараканище» (М.: Дет. лит., 1967); М. Карем «Радость», стихи в переводе с франц. В. Берестова (там же, 1970); Г. Сапгир «Про Фому и про Ерёму» (там же, 1971);, Г. Сапгир«Красный шар» (там же, 1973), О. Дриз «Зеленая карета», стихи в переводе с евр. Г. Сапгира (то же); И. Пивоварова «Жила-была собака» (то же); А. Погорельский «Черная курица, или Подземные жители» (Волшебная повесть для детей, то же); Г.-Х. Андерсен «Сказки» (там же, 1975); О. Дриз «Мальчик и дерево», стихи в переводе с евр. Г. Сапгира (там же, 1976); В. Пивоваров «Большое и маленькое», книжка-картинка, рисунки автора (там же, 1978), Б. Заходер «Моя Вообразилия» (там же, 1980), Ш. Силверстейн «Щедрое дерево», пересказал с англ. В. Рамзес (там же, 1983). Заметки о детской книге были выбраны художником для этого сборника из своих записей в 1979 году по просьбе составителя. Назовем также некоторые опубликованные ранее высказывания В. Пивоварова о себе и работе художника в книге для детей: А. Чепуров «Весенние фонарики» [О Н. Басмановой] (Детская литература, 1967, № 2, с. 44); «Грустен и весел вхожу, ваятель, в твою мастерскую...», записки о пяти встречах [с художниками детской книги Чехословакии] (там же, 1967, № 5, с. 32-37); «Анкета художников» [На вопросы отвечают:] ...Виталий Дмитриевич Пивоваров... (там же, 1967, № 7, с. 38); Юло Соостер (там же, 1968, № 2, с. 63); «Вечер у Ники Гольц» (там же, 1968, № 3, с. 61); «Книга Ильи Кабакова» (там же, 1969, № 9, с. 35, 38-40); «О культуре оформления» (там же, 1971, № 6, с. 54-55); «О храброй Вильнюсской деве» [О Бируте Жилите] (там же, 1971, № 12, с. 30); Анджей Струмилло № 5 (там же, 1972, № 2, с. 74-78); «Детская литература, год 1983-й» (В мире книг, 1973, № 3, с. 19-20); «Современный мир и детская иллюстрация» (БИБ'71. Сб. словацкой национальной галереи. Братислава, 1976, с. 108-110); «Во время войны, когда у ребят не было ни книжек, ни игрушек...» (Мурзилка, 1979, № 2, с. 23-24). Кроме того, высказывания художника о детской иллюстрации цитированы в посвященной ему статье В. Таубера «Душа листа» (Детская литература, 1968, № 5, с. 52-56). «Для меня, — говорит В. Пивоваров, — иллюстрирование детской книги в известной степени овеществление иллюзий, иллюзий моего детства и утопий моей зрелости. Со всем этим теснейшим образом связано мое стремление к иносказанию в детской иллюстрации, к сложному поэтическому взгляду на мир. Это в аспекте сугубо личном. В общем же плане я считаю, что детская книга, помимо своих утилитарных функций, является также памятником культуры и времени, как и любое произведение искусства. Чем богаче и сложнее выражены в нем идеи времени, чем совершеннее его пластические качества, тем оно убедительней и долговечней. При этом я не вижу принципиальной разницы между монументальной росписью и детской иллюстрацией» (цитирую по статье В. Таубера «Душа листа»). С червяком в руке я не спал.1 Но вокруг... Приблизишь лицо к траве, прислушаешься к молчанию старого пня, заглянешь в зеленую душу заросшего пруда — везде спрятана какая-то странная, загадочная, едва уловимая, таинственная жизнь. Я стал художником для детей, наверное, потому, что в моем собственном детстве книг не было. Война была, а книг не было. А после войны, когда вернулись из эвакуации, было радио. Книга вошла в мою жизнь, но не видимая, а слышимая. Оле-Лукойе завораживающим голосом Бабановой пел свою колыбельную песенку и душераздирающе звенели цепи на руках министра из «Черной курицы».2 Такое на всю жизнь. Вот вырос, стал художником и нарисовал то, что запало так глубоко в детстве,— и «Оле-Лукойе» и «Черную курицу».3 Иногда графический образ книги возникает мгновенно, еще до чтения рукописи, вспыхивая от названия или имени автора. Так было со «Скандинавскими сказками». И хотя я приступил к работе полгода или год спустя, этот вспыхнувший образ не погас, а где-то в глубине сохранился, как уголек в золе.4 А иногда образ книги вырисовывается после долгой и кропотливой эскизной работы, когда для каждой иллюстрации делается куча эскизов и вариантов. Так было с «Черной курицей». Одно время, когда я был в первом или во втором классе, мама работала в библиотеке. Библиотека была скучная, при фабричном училище. Но было немного и художественной литературы. Среди книг я нашел одну, не помню уже ее название, которая мне страшно понравилась. Понравилась не содержанием и не картинками. Их в книге не было. Понравилась она мне тем, что была маленькая и толстенькая. С ней было как-то хорошо жить. Я попросил разрешения и некоторое время брал эту книжку с собой, и,когда ложился спать, клал ее под подушку. Я думаю, что в идеале детская книжка должна быть такой, чтобы хотелось на ночь ее класть под подушку. Она должна и снаружи и изнутри как-то быть соразмерной тебе, должна быть и по руке и по душе. По молодости Гофман нравился мне больше Андерсена. Меня покоряла гофмановская фантазия, острота и изощренность коллизий. А Андерсен казался мне чересчур сентиментальным, даже слащавым. Потом, когда я стал старше и немного умнее, я стал понимать, что в бесхитростности андерсеновских историй таится бездна смысла. Я несколько раз иллюстрировал Андерсена, но даже близко не подошел к тому, как его надо делать. Кто знает, даст ли судьба случай сделать его так, как я это чувствую. А если такой случай и выдастся, буду ли я сам готов к этой встрече. Какой должна быть детская книга, сказать очень просто: во-первых, она должна быть такой, чтобы в нее можно было войти. А во-вторых, там внутри, когда войдешь, должно быть хорошо. Когда я был в пионерском лагере, кто-то из ребят поймал маленькую лесную мышку. Ее отдали мне. Днем я носил ее в нагрудном кармане, кормил кашей и хлебом и разговаривал с ней. А ночью укладывал спать в небольшой мешочек с травой и листьями. Почему-то в лагере не нашлось не только клетки, но даже коробки какой-нибудь. И вот каждую ночь мой мышонок удирал из этого мешочка. Как это происходило, я не мог понять. Мешочек утром был цел и завязан, а мышонка в нем не было. Вся палата ползала под кроватями и наконец находила беглеца в чьем-нибудь ботинке или сандалии. В последний день лета, вернее в последнюю ночь, мой мышонок удрал и утонул в банке с какой-то микстурой, стоявшей на окне. У меня нет, кажется, ни одной книжки, где бы я обошелся без мышонка. Он обязательно где-нибудь прогрызет себе дырочку и выглянет. Кто знает, может быть эта маленькая история из моего детства как-то связана с этими неистребимыми мышами, пролезающими в мои книги. ...чтобы можно было войти в книгу, и чтобы там внутри было хорошо... Что это значит? Войти в книгу можно в том случае, если вся она, все ее внутреннее пространство, представляет собой какой-то целостный мир. У Лебедева есть книжка про какую-то лампу, книжка про инструменты и прочее.5 В такую книгу войти нельзя. У нее другая задача. Она показывает нечто, в данном случае предмет, вещь. Книга, в которую можно войти, ничего не показывает, она просто есть некое обитаемое пространство, в котором и сам читатель может найти себе место. В такой книге важной становится пространственность картинки-иллюстрации. Это как бы само собой разумеется. Но вот не всегда понимается, что и сама книжная страница должна быть пространственной, неважно, располагается ли на ней чистый текст, имеются ли какие-нибудь графические элементы или нет вообще ничего. Ну а что значит — хорошо? Хорошо — это когда в книге ты встречаешь интересного героя, может быть странного и нелепого, но в чем-то похожего на тебя и поэтому могущего стать твоим другом. Хорошо — это когда очень смешно и очень интересно. И, наконец, хорошо — это когда добро сильнее, чем зло, когда вся книга пронизана этим добром, когда она немного напоминает мечту. Я оформил три книги Овсея Дриза.6 Этот старик с белым пламенем седины и горящими угольями глаз, лежа уже на смертном своем ложе, поманил меня пальцем и прошептал: — Витя, я придумал одну вещь. Она начинается с таких слов: «На той стороне зари, где свечи наплакали целый город...» Стихи Дриза не только находили ответный отзвук в моей душе, они учили меня, как надо рисовать, как быть художником. Большая часть книг, которые я иллюстрировал, стихотворные. И это не случайно. Стихи дают больше свободы художнику. Стихи иллюстрировать, в буквальном смысле слова, не нужно и невозможно. Стихи можно интерпретировать, сопровождать, аккомпанировать им. А это значит, что художнику самому можно быть поэтом. Рассказывают, что Конашевич, незадолго до смерти рассматривая свои ранние не книжные работы, горько вздохнул и сказал: «А ведь мог бы быть художник».7 Это трагичные и глубоко честные слова. Мы, потомки, благодарны ему за его книжки, но сам-то он понимал, что быть только книжным художником — это еще не значит быть художником. Быть художником книги и большое счастье и большое несчастье. Счастье, потому что трудно представить себе работу более интересную. А несчастье, потому что ты делаешь только проект книги, а выполняет проект типография. И ни разу в жизни не увидишь ты свой проект выполненный так, как видишь ты это своим внутренним зрением, как ты запроектировал. Каждая вышедшая книга — это каждый раз страшный удар. Нет! Ни за что! Это книга последняя! Больше в издательство меня за уши не затащишь. И снова делаешь, и снова надеешься, и, как всегда, напрасно. [ 1979] Печатается впервые.
|
|
||
