|
ОТРЫВОК ТЕКСТА
ИЗ НАЧАЛА КНИГИ
I
Первый
осенний холод, от которого пожелтела трава, привел всех птиц
в большую тревогу. Все начали готовиться в далекий путь, и
все имели такой серьезный, озабоченный вид. Да, нелегко перелететь
пространство в несколько тысяч верст... Сколько бедных птиц
дорогой выбьются из сил, сколько погибнут от разных случайностей,
— вообще было о чем серьезно подумать.
Серьезная
большая птица, как лебеди, гуси и утки, собирались в дорогу
с важным видом, сознавая всю трудность предстоящего подвига;
а более всех шумели, суетились и хлопотали маленькие птички,
как кулички-песочники, кулички-плавунчики, чернозобики, черныши,
зуйки. Они давно уже собирались стайками и переносились с
одного берега на другой по отмелям и болотам с такой быстротой,
точно кто бросил горсть гороху. У маленьких птичек была такая
большая работа...
Лес стоял
темный и молчаливый, потому что главные певцы улетели, не
дожидаясь холода.
— И куда
эта мелочь торопится! — ворчал старый Селезень, не любивший
себя беспокоить. — В свое время все улетим... Не понимаю,
о чем тут беспокоиться.
— Ты всегда
был лентяем, поэтому тебе и неприятно смотреть на чужие хлопоты,
— объяснила его жена, старая Утка.
— Я был
лентяем? Ты просто несправедлива ко мне, и больше ничего.
Может быть, я побольше всех забочусь, а только не показываю
вида. Толку от этого немного, если буду бегать с утра до ночи
по берегу, кричать, мешать другим, надоедать всем.
Утка вообще
была не совсем довольна своим супругом, а теперь окончательно
рассердилась:
— Ты посмотри
на других-то, лентяй! Вон наши соседи, гуси или лебеди, —
любо на них посмотреть. Живут душа в душу... Небось лебедь
или гусь не бросит своего гнезда и всегда впереди выводка.
Да, да... А тебе до детей и дела нет. Только и думаешь о себе,
чтобы набить зоб. Лентяй, одним словом... Смотреть-то на тебя
даже противно!
— Не ворчи,
старуха!.. Ведь я ничего не говорю, что у тебя такой неприятный
характер. У всякого есть свои недостатки... Я не виноват,
что гусь — глупая птица и поэтому нянчится со своим выводком.
Вообще мое правило — не вмешиваться в чужие дела. Зачем? Пусть
всякий живет по-своему.
Селезень
любил серьезные рассуждения, причем оказывалось как-то так,
что именно он, Селезень, всегда прав, всегда умен и всегда
лучше всех. Утка давно к этому привыкла, а сейчас волновалась
по совершенно особенному случаю.
— Какой
ты отец? — накинулась она на мужа. — Отцы заботятся о детях,
а тебе — хоть трава не расти!..
— Ты это
о Серой Шейке говоришь? Что же я могу поделать, если она не
может летать? Я не виноват...
Серой
Шейкой они называли свою калеку-дочь, у которой было переломлено
крыло еще весной, когда подкралась к выводку Лиса и схватила
утенка. Старая Утка смело бросилась на врага и отбила утенка;
но одно крылышко оказалось сломанным.
— Даже
и подумать страшно, как мы покинем здесь Серую Шейку одну,
— повторяла Утка со слезами. — Все улетят, а она останется
одна-одинешенька. Да, совсем одна... Мы улетим на юг, в тепло,
а она, бедняжка, здесь будет мерзнуть... Ведь она наша дочь,
и как я ее люблю, мою Серую Шейку! Знаешь, старик, останусь-ка
я с ней зимовать здесь вместе...
— А другие
дети?
— Те здоровы,
обойдутся и без меня.
Селезень
всегда старался замять разговор, когда речь заходила о Серой
Шейке. Конечно, он тоже любил ее, но зачем же напрасно тревожить
себя? Ну, останется, ну, замерзнет, — жаль, конечно, а все-таки
ничего не поделаешь. Наконец, нужно подумать и о других детях.
Жена вечно волнуется, а нужно смотреть на вещи серьезно. Селезень
про себя жалел жену, но не понимал в полной мере ее материнского
горя. Уж лучше было бы, если бы тогда Лиса совсем съела Серую
Шейку, — ведь все равно она должна погибнуть зимой... |
