Заслуженный
художник России, профессор, один из блистательных иллюстраторов
детских книг.
Его первым учителем был брат матери — Владимир Михайлович
Голицын, замечательный человек и талантливый художник-романтик,
позже погибший в сталинских лагерях.
«Я много рисовал, а он приговаривал: «Рисуй больше —
художником станешь...».
В 1956 году Владимир Перцов окончил Московский полиграфический
институт и стал активно сотрудничать с издательствами.
Эти первые работы характерны для своего времени, для
молодого поколения художников книги 50-х и 60-х годов.
Книжная графика избавлялась тогда от дотошной повествовательности,
искала живой, подвижный графический язык, заменяя уже
привычную черную акварель быстрым бегом пера, а подробные
страничные иллюстрации — легкими заставками перед началом
глав или рассказов. Именно таким образом проиллюстрировал
и оформил Перцов несколько книг советских писателей.
Рисунок в них живой, бойкий, но еще без какой-нибудь
своей, только перцовской изюминки, слишком общий для
всей тогдашней молодежи. И заголовки — свободные, беглые,
легко написанные тем же пером и в том же ритме, что
и рисунки, тоже, как у всех, исполненные в распространившихся
тогда угловато-небрежных формах.
В детской книге, в которой он по преимуществу работает
и поныне, ко всему этому прибавился еще и цвет — сочный,
открытый. Цвет не «проваливается» у Перцова в глубину
бумаги, не строит за плоскостью страницы иллюзорное
пространство. Голубое, оранжевое, чёрное живет на самой
этой плоскости, в подвижном, бойком ритме, совпадающем
с подвижностью персонажей его рисунков.
Художник Май Митурич так написал о своем друге Владимире
Перцове: «Яркий иллюстратор, вдумчивый, серьезный рисовальщик,
Перцов к тому же великолепно владеет шрифтом. Будучи
добрым товарищем, он никогда не отказывает в помощи
по части шрифта своим менее разносторонним друзьям.
Нельзя без восхищения наблюдать за тем, как Перцов рисует
(именно рисует) свои буквы. Без эскиза, даже без предварительной
разметки и обязательных линейки и угольника, вначале
задумавшись, он водит в воздухе кисточкой или пальцем.
Прицеливается. Слово, строку он может начать рисовать
с середины, с конца. И становишься свидетелем подлинного
чуда, когда кривоватые в отдельности буквы укладываются,
благодаря чудесному ритмическому дару художника, в стройные
звучные строки, органически связанные с предложенным
ему изображением».
В самом деле, шрифтовой дар этого художника замечателен
и на редкость своеобразен. В искусстве шрифта, строго
каноничном, как ни одно другое скованном многовековыми
традициями, Перцову удается быть удивительно непринужденным
и свободным. Он не строит и не вычерчивает буквы, не
пишет их каллиграфически выработанным изящным почерком.
На обложках и титульных листах многочисленных детских
книжек он рисует сочной кистью, свободным, неровным
мазком свои часто угловатые, не одинаковые по наклону,
по толщине и насыщенности цветом, как будто небрежные
и корявые буквы. Но вот эти его грубоватые надписи делают
книжку неожиданно нарядной, живой и привлекательной.
Они разговаривают с читателем не чопорным языком классического
шрифта, и речь их оказывается для маленького читателя
очень своей и понятной. Ведь он и сам, кажется, мог
бы нарисовать почти такую же, растекающуюся неровными
кляксами, замечательно большую — во весь лист — букву!
Они же почти одушевленные, живые существа — эти перцовские
буквы: каждая со своим характером, который очень часто
совсем иной, чем у соседних знаков в одном слове.
Прекрасно увязываясь в целое — в слово, в строку, в
страницу или разворот (так выразительно размахнулось
у него через весь разворот громадное и как будто шевелящееся,
живое слово «Тараканище»!), эти буквы не теряют своей
индивидуальности и живут в очень цельной композиции
всегда дружной, но на редкость пестрой семьей.
Еще одно чудо — это отношение надписей Перцова к рисункам
других художников, сделанным для тех же книжек, для
тех же титульных листов и обложек. Среди этих художников
— М. Митурич, И. Бруни, Е. Монин, В. Лосин
— мастера с характерными и разными графическими почерками.
Но каждый раз вроде бы небрежные, легко, с налета сделанные
заголовки Перцова удивительно попадают в унисон с ритмом
и строем помещенного рядом рисунка, подхватывают манеру
того или иного художника, так что кажутся написанными
той же рукой, той же кистью.
Самый темп письма и пластика кистевого мазка в точности
совпадают с темпом и пластикой рисунка. Невозможно представить
себе, что эти иллюстрации не задумывались с самого начала
в полном единстве, в общей композиции с такими шрифтами.
Между тем рисунки, конечно же, делались отдельно и попадали
в руки Перцова уже готовыми. Особенно к стеклянно-прозрачному
миру иллюстраций Мая Митурича, которому акварельная
кисть определенно служит орудием рисования, а не живописи,
подобрал Перцов очень тонкие шрифтовые «ключи», и притом
совершенно различные в разных его книгах.
Уже этих многочисленных книжек, в которых Перцов выступает
в соавторстве со своими друзьями-иллюстраторами (и где
его творческое участие большей частью даже не отмечается
в выходных данных), было бы довольно, чтобы судить о
нем как о ярком и своеобразном мастере книжного искусства.
Но есть также и солидный ряд таких изданий, где Перцов
— полноправный автор, создатель не только шрифтового
оформления, но и всего художественного замысла книги,
ее общей графической композиции и многочисленных иллюстраций.
Произведения Владимира Валериевича хорошо известны по
многим отечественным и зарубежным выставкам, в том числе
и персональным. Особенно он любил выступать вместе со
своими друзьями-единомышленниками — Вениамином Лосиным,
Евгением Мониным (недавно умершим), Виктором Чижиковым.
Они были столь неразлучны, что их прозвали мушкетерами.
«Я счастлив, что работал вместе с ними, что принадлежу
к русской школе графического искусства, известной всему
миру своим высоким профессионализмом».
Свою собственную тему, особый художественный мир он
открыл для себя не сразу — уже на исходе первого десятилетия
творчества. Это был мир русской старины — достоверный
и легендарный, обогащенный и украшенный фольклором,
но сохранивший под его яркими красками зерно исторической
подлинности — русская история, русские легенды, сказки
и былины.
В 1969 году Перцов выполнил четыре больших листа на
тему поморского сказа Б. Шергина «Ваня Датский».
Задуманные первоначально как самостоятельная станковая
серия, они в 1971 году превратились в книжку. Четыре
иллюстрации — как будто немного даже для небольшой детской
книжки. Но в каждом рисунке у Перцова не одна сцена,
а целый рассказ, несколько связанных эпизодов, искусно
и нарядно развернутых на плоскости листа и соединенных
слегка стилизованными под старинное письмо кусочками
текста.
Одна, главная фигура в центре (сам Ваня или его мать)
и пестрый калейдоскоп более мелких сценок вокруг, живая
суета старинного быта — архангельского или датского,
трактованная с привычной Перцову добродушной иронией.
Но при условной плоскости изображений, отсутствии глубинного
пространства (а иначе бы и не связать отдельные эпизоды
в единый декоративный узор), при несколько театральных,
подчеркнутых жестах и мимике персонажей жизнь их изображается
художником очень заинтересованно и конкретно, с живым
вниманием к немногочисленным, тщательно отобранным подробностям
старинного быта.
Второй книжкой, определившей темы
и стиль дальнейших работ Перцова, была проиллюстрированная
им былина «Садко»
в пересказе А. Нечаева (1970 год). Сюжет былины,
в сущности, сказочный, и яркая нарядность перцовской
книжки вполне этому соответствует. Но все же художнику
показалось и здесь более интересным развернуть в ней
живые исторические картины жизни древнерусского торгового
города. Сам Новгород, наряду с Садко, является героем
этих иллюстраций, и потому книжка открывается и завершается
занимающими по целому развороту топографически точными
изображениями города «с птичьего полета» — как на старинных
планах. В начале книжки — Софийская сторона с Кремлем,
в конце — Торговая. Среди деревянных хором белизной
сияют каменные палаты и церкви, беглые надписи называют
главные сооружения Новгорода.
Декоративная живописная манера иллюстраций Перцова оказывается
здесь достаточно гибкой, чтобы, не создавая стилистического
разнобоя, вводить зрителя то во вполне реальный (хотя
и экзотически нарядный) уличный быт древнего города,
то в сказочный подводный мир морского царя. Объединяет
же оба мира сам Садко — добрый молодец в ярко-алой рубахе,
нарисованный, при всей к нему симпатии, не без доли
присущего Перцову гротеска. Эта алая рубаха, появляясь
на каждом развороте, и ведет нас сквозь книжку, объединяя
и скрепляя ее пространственную композицию.
С тех пор Владимир Валериевич проиллюстрировал
более ста книг. Из значительных — три серии рисунков
к сочинению Олега Тихомирова «На страже Руси», своего
рода триптих, повествующий о великих русских полководцах
— Александре
Невском, Дмитрии Донском, Козьме Минине и Дмитрии
Пожарском. Художник досконально изучал исторический
материал. Для того чтобы подготовить иллюстративный
цикл «На поле Куликовом», он поехал в Задонщину, долго
бродил по лесам и полям, по берегу реки Непрядвы, по
окрестным деревням.
Очень важными в творчестве Владимира Перцова стали иллюстрации
к пушкинской «Полтаве». Художник постарался как бы «переложить»
для детей величие этой вполне «взрослой» поэмы, шедевра
отечественной литературы, простоту и доступность языка,
сложность и глубину исторических образов.
Иллюстрировал Перцов также и сказки. Ему хорошо дается
невсамделишность сказочных персонажей, он умеет подчеркнуть
условность, выдуманность таинственного сказочного мира.
Среди проиллюстрированных Перцовым
книг «Михайло Ломоносов» Олега Тихомирова, «Конек-Горбунок»
Петра Ершова, «Федорино
горе» Корнея Чуковского, «Сказ о Петре Первом»,
рисунки к русским былинам и сказкам (в том числе — А.С. Пушкин,
В.Ф. Одоевский, К.И. Чуковский). Очень плодотворным
было сотрудничество с писателем, его дядей, Сергеем
Михайловичем Голицыным. Владимир Перцов сделал рисунки
к трем его книгам, объединенным одной темой — защитой
Руси от иноземных захватчиков.
Владимир Перцов — признанный мастер. Он получил около
40 почетных дипломов. Вероятно, больше, чем кто-либо
из детских художников. Его рисунки можно отличить на
любой выставке, в любом, самом почтенном соседстве.
Его произведения ёмки, удивительно пластичны, энергичны
и эффектны. Художник умеет строить сложнейшие, многофигурные,
многосюжетные композиции, но так просто, доступно, увлекательно,
что эти рисунки можно смотреть долго и всегда открывать
для себя что-то новое, неожиданное.
И конечно, поражает великолепное знание исторического
и этнографического материала. Здесь все достоверно —
одежда, оружие, пейзаж, лица. Но вместе с тем здесь
нет ничего натуралистического, никаких изломов, патологии
или неврастении. Его рисунки по колориту очень музыкальны,
настолько он умеет сопоставить цвета, их отношения,
тона, колорит. Они рождают мелодию возвышенную, взволнованную
и суровую.
«Последнюю книгу я иллюстрировал
в 1997 году. С тех пор, вот уже семь лет, не сделал
ни одного рисунка к детской книге. Для художника — это
трагедия. Всю жизнь отдать детской книге, быть признанным
специалистами и читателями — и такой печальный финал!
Откровенно, мне даже не хочется работать в сегодняшних
условиях непрофессионального, невежественного, «базарного»
отношения к детской книге. Она стала товаром, а не произведением
искусства, в том числе и графического. Сегодня хорошие
художники не нужны. Вот и остались мы без работы...»
Больно, обидно слушать старого художника.
Быть может, он не во всем прав. Ведь с каким удовольствием
Владимир Валериевич говорит о своих учениках, студентах
Университета печати (бывшего Полиграфического института).
Говорит и о том, как они жадно и благодарно воспринимают
его искусство и находят возможности его использования
в сегодняшние дни. Значит, оно нужно, значит, оно не
умерло!
Источники:
remochka
«Владимир
Перцов: «Не рисовать — это трагедия»
remochka
«Буквы
и рисунки Владимира Перцова» (Юрий Герчук из книги
«Художественные миры книги»)
www.kultura-portal.ru
|
