|
ОТРЫВКИ ТЕКСТОВ
ИЗ НАЧАЛА ПОВЕСТЕЙ
ОБЫКНОВЕННЫЕ
ВОЛШЕБНЫЕ ЧАСЫ
Глава первая,
рассказанная Котом Василием. ПОЯВЛЕНИЕ ГЕРОЕВ
Что бы
там ни говорили, я твёрдо знаю, что самая бесполезная профессия
на земле — это профессия моего друга Часовщика. «Тик так!
Тик так!» — отсчитывают время часы в его мастерской. «Тик
так! Тик так!» — стучат маятники, а мне всё кажется, что живёт
он не так, как надо бы, потому что он вечно сидит, стараясь
превратить какую нибудь рухлядь в часы. Ну, а много ли проку
в часах, которые ежесекундно напоминают вам, что всё проходит,
исчезает и что каждый миг в жизни невозвратим? И мой бедный
друг Часовщик, которого и зовут Тик Таком, слушая бег времени
и не слыша его шума в своей мастерской, раздумывает о вещах,
о которых и думать не хочется. Тик Так носит в петлице своей
старенькой куртки бутон белой розы, который никогда не увядает.
«Это оттого, что он растёт прямо из сердца», — говорит Кошка
Машка и с нежностью и грустью смотрит на Тик Така, как будто
он сам — прекрасный и хрупкий цветок, а не часовых дел мастер.
Другое дело Брадобрей, весёлый и громкий Трик Трак. Вы, конечно,
догадались, почему он носит такое имя. В его ножницах отстригаемый
волос рождает букву «р», и поэтому ножницы стригут, приговаривая:
«Трик трак». Весело размахивает он руками, сметая бороды клиентов
туда, где они уже не растут. Он гордится высоким званием Брадобрея
и терпеть не может Усобреев, так как педантичен в вопросах
ремесла. Но зато бороды Трик Трак бреет мастерски. Моему хозяину
он сбрил бороду так тщательно, что она вообще перестала после
этого расти. Старик частенько поглаживает то место, где когда
то была его борода, и, сокрушённо вздыхая, приговаривает:
— Однако,
до чего же лих твой приятель. Убить его мало.
А Кошка
Машка, слушая хозяина, насмешливо улыбается и тихо мурлычет:
— Ну,
положим, не растёт она по другой причине. Просто напросто
— редкий случай человеческого уродства.
Вообще
то мой старик слывет человеком необыкновенным: он считает,
что коты должны ловить мышей, а собаки — стеречь дом. Эти
банальные истины укрепили за ним славу человека с острым и
самобытным взглядом на вещи.
Однажды
мой хозяин проснулся в великолепном настроении. Щёлкнув меня
по носу, сказал:
— Уезжаю
в Москву, Вася Величество (это вместо «Ваше» то — не правда
ли, плоско!) и беру тебя с собой.
Разумеется,
я хотел возразить и, разумеется, не сделал этого. Ибо когда
имеешь дело с человеком из приличной семьи, всегда есть шанс
столкнуться с дефектами его воспитания. Я только подумал,
что мой хозяин окончательно утратил чувство юмора. Меня? В
Москву? Зачем?! Чтобы несчастного кота растерзали злые собаки?
Или упёр случайный прохожий? Или наехал дурацкий автомобиль?
Странное
решение… Уж не хочет ли он избавиться от меня? Боже мой, но
так грубо! А впрочем, чего можно ожидать от человека, который
носит усы!..
ЛЕТЯЩИЕ
К СЕВЕРУ
Глава первая.
Рождение Чипа
Дон! Дон!
Дон! — доносилось из яйца.
Четыре
пары глаз с любопытством смотрели на зеленоватое яйцо, из
которого раздавался звук. Четыре пары глаз принадлежали маленьким
гагачатам, дымчато-бурым пуховичкам с белыми надбровьями и
чёрными бусинками глаз. На тупом конце яйца видна была звездообразная
трещинка, в которой показался и замер крохотный клювик.
— Он опять
не вылупился, — зашептал самый нетерпеливый и беспокойный
гагачонок по имени Тяп.
— Тс-с!
— прервал его другой. — Не мешай слушать!
— И не
толкайся, пожалуйста, — вежливо вставил третий, — а то я скажу
маме.
— А я
не толкаюсь! — возразил Тяп.
— А вот
и толкаешься!
— Нет,
не толкаюсь!
— А я
всё равно пожалуюсь, — спокойно сказал гагачонок, которого
звали Ябедой.
— Ну и
говори, говори! — зашипел Тяп.
— Тише,
вы! — прикрикнул Большой Ляп, самый старший и самый сильный
из гагачат, которому шёл уже второй день и который поэтому
считал себя самым главным. — Расшумелись!.. Тяп, ты опять
тронул яйцо.
— Я не
трогал! — возразил Тяп.
— А вот
и трогал! Я видел! — немедленно подтвердил Ябеда.
— Ты видел?!
— вскипел Тяп.
— Да,
я видел. И об этом тоже мама узнает.
— Ах,
так… Ты свидетель, Чап, что я не виноват, и поэтому клюну
Ябеду.
Чап, который
не отрываясь смотрел на яйцо и не вмешивался в ссору братьев,
вдруг заметил:
— А ведь
он снова бьёт!
Гагачата
мгновенно стихли.
Дон! Дон!
Клювик исчезал в отверстии яйца и появлялся снова. Дон! И
трещины поползли дальше. Дон! Дон!
И вдруг
— крэг! — яйцо развалилось...
ПУТЕШЕСТВИЕ
ВВЕРХ
В воде
удильщики живут
— Ого!
— и как ещё живут,
Вот так
вот прямо и живут
Удильщики
в воде.
Они фонарик
свой несут
— Ого!
— и как ещё несут,
Вот так
вот прямо и несут
Фонарь
на голове.
Песня удильщиков
Глава первая,
в которой читатель знакомится с Долопихтисом
Долопихтис
был рыбой, маленькой хищной рыбой из семейства глубоководных
удильщиков. Долопихтис жил глубоко, в бессолнечном мире, и
имел все основания считать себя красивым. Ярко светящиеся
зубы в улыбке широкой пасти и плутоватые глаза, окружённые
красноватым ободком, придавали Долопихтису мирный и благодушный
вид, делая его похожим на Чеширского Кота из книги сказок
«Алиса в стране чудес», улыбка которого исчезла последней.
Как у всех удильщиков, голову Долопихтиса украшал маленький
фонарик, на тонком выросте-стебельке, который призывно раскачивался
впереди его зубастой пасти. Крошечный фонарик был слишком
слаб, чтобы раздвинуть мрак вокруг удильщика. Зато издали,
покачиваясь при движении Долопихтиса, фонарик напоминал самостоятельное
светящееся существо, достаточно маленькое, чтобы на него польстился
какой-нибудь крупный хищник глубин. Но те обитатели, которых
огонёк мог заинтересовать, чаще всего оказывались по зубам
самому удильщику.
А вокруг
был мрак, мрак и мрак. Ничего, кроме мрака. И холод. Всегда
холод. И мерцающие огоньки неизвестных существ, больших и
маленьких, которые двигались, исчезали и появлялись во всех
направлениях.
Долопихтис
знал, что почти половина обитателей подводного мира обладает
способностью светиться. И этот свет, проблесковый и ровный,
спокойный и пронзительный, свет, рождённый в ночи жизнью бесчисленных
существ, манил и отпугивал его одновременно.
— Все
эти светящиеся штучки — сплошное надувательство, — часто повторял
Долопихтис, поглядывая на свой фонарик. Долопихтис очень любил
рассуждать, и многим его рассуждения могли бы показаться наивными.
Однако, по мнению его знакомых, маленькому удильщику иногда
трудно было отказать в наблюдательности...
ВОЗМУТИТЕЛЬНЫЙ
СТРАУСЕНОК
Сказка
о том, как страусёнок узнал, что он самый красивый ребёнок
на свете
— Спи,
— сказала мама-страусиха, — ты самый красивый ребёнок на свете.
У тебя самые длинненькие и тоненькие ножки. У тебя самая длинненькая
и голенькая шейка. У тебя самые умненькие глазки и самый возмутительный
носик. И вообще, ты самый, самый…
— Да,
— удовлетворённо пробормотал, засыпая, страусёнок, — я действительно
самый, самый…
И приснился
страусёнку сон.
* * *
У подножия
горы, очень высокой горы, покрытой на вершине белым сахаром
— в этом страусёнок был абсолютно уверен, — сидел жёлтый и
немного коричневый Лев. Это был самый справедливый из львов,
и поэтому он был ни капельки не страшным. И рядом со Львом
стоял немножко серый Слон с ушами как старые паруса. Это был
самый мудрый слон, и он качал головой, совсем как игрушечный.
А вокруг было полным-полно всяких зверей и птиц, почтительно
стоявших в отдалении от повелителей лесов и равнин. Звери
стояли спокойно, и только страусёнок суматошно бегал и суетился
на своих длинненьких и тоненьких ножках, вытягивая голенькую
шейку, с восторгом посматривая по сторонам.
— Сегодня
мы выберем самого красивого ребёнка на свете, — рыкнул Лев,
и Слон согласно закивал головой. И не успели звери удивиться
такому странному желанию владык лесов и равнин, как вперёд
выбежал страусёнок с возмутительным носиком и радости закричал:
— Но ведь
это же я!
— Гм!
— произнёс жёлтый и немного коричневый Лев, — это, конечно,
меняет дело. Но, согласись, надо спросить, что думают об этом
другие. — И обратясь к зверям и птицам, Лев спросил:
— Справедливо
ли то, что утверждает страусёнок? Все ли с этим согласны?
И звери
заговорили.
— Но у
него нет нароста на носу, как у моего замечательного малыша,
— недовольно хрюкнула мама-носорожиха.
— И у
него не такая длинная шея, как у моих очаровательных крошек,
— возмутилась мама-жирафа.
— И ножки
у моих детей гораздо тоньше, — укоризненно щёлкала клювом
мама-аист.
— Что
же касается носика, то у моих птенчиков он задран ещё выше,
— проскрипела с ветки птица тукан.
— Ах,
вы только взгляните на ноги этого страусёнка! Ведь него только
два пальца на каждой ноге! Это неприлично иметь два пальца!
Ужасно неприлично! — затараторила попугаиха, уставившись на
страусёнка круглым злым глазом.
— И шея
голая… Слишком голая! — неслись голоса со всех сторон. — И
в хвосте мало перьев… Совсем негусто!.. И кожа в цыпках!..
И глаза без ресниц!.. И ножки кривые!.. И вообще!.. |
